Здесь чувствуешь как жизнь течёт через все материальные объекты растущего провинциального городка беспорядочным потоком распадов и новообразований к которому бесполезно применять устоявшиеся понятия нравственности, справедливости, красоты. Все эти понятия - константы мира застывшего иль дрейфующего в невидимом состоянии равновесия. Здесь равновесия нет. Здесь всё несётся от крайности до крайности.
Вот в самом центре города ещё щебечут птицами, шелестят листвою сады с покосившимися, облупившимися купеческими домиками 19-го века. Словно старое дерево город хранит в сердцевине эти живые воспоминания далёкого прошлого, эти милые домики с резными рамами, протоптанными через дворовую траву тропинками, скрытыми в зелени скамеечками и крылечками облюбованными поколениями дворовых котов. Так в нас под семи скорлупами зрелых воспоминаний где-то в глубине памяти совсем близко золотится солнышком в луже беспричинная детская радость.
Вокруг слоями громоздятся постройки последующих эпох: добротно построенные сталинские дома с пышными формами архитектурных излишеств полвека лишённые должного хозяйского ухода, гордые и жалкие словно генеральша похоронившая своего генерала. Затем идут серые шершавые пятиэтажные хрущобы утопающие в зелени межхрущобных пространств и не меняющие своего облика на протяжении жизни словно собачка мелкой породы, в коей старость можно угадать только по отсутствию блеска в глазах. За ними шеренгами построились многоэтажки брежневского и постсоветского времени. Красиво задуманные стоят словно интеллигент с несложившейся судьбой, лишившийся работы, в залатанном костюме, с чем-то ещё тем исполинским во взгляде: с первым полётом человека в космос, с байкало амурской магистралью, с поворотом северных рек на юг, с новым мышлением ...в общем с осколками разлетевшейся вдребезги чужой мечты, чужой жизни которую он прожил, чтоб вот так вот стоять памятником своему времени и гадать кто же он такой на самом деле, сам по себе и что делать ему дальше.
Советские и постсоветские постройки коростой окружает новое строительство с городских окраин въедающееся уже в самую сердцевину города и там, в сердцевине, выжигающее, выскабливающее, вырывающего с корнями живую память города-дерева стремительно превращая его в город-монолитный столб.
Тесно плечом к плечу как строй солдат-колонизаторов гарнизонами встают незамысловантые строения из какого-то современного папье-маше. И едут-едут в них с окраин в своих блестящих машинах-мыльницах герои нового времени - чиновники раздобревшие на подношениях, коммерсанты сто раз перепродавшие друг другу осколки рухнувшей советской пирамиды, вчерашние бандиты, остепенившиеся обросшие аккуратными детьми, жонами-фотомоделями, плодоносящими бизнесами, работники культуры выгодно продавшие культуру рекламодателям и имиджмэйкерам идущим по стопам профессора Преображенского, то бишь ускоренным путём клепающим из приматов людей, политиков, хозяев новой жизни, деятели науки вовремя поменявшие приоритеты с чисто научных на чисто денежные, в общем весь деловой люд города вовремя усвоивший законы социальной дарвинистики. И кто будет винить их за то. Я? Да их мысли диким табуном проносились по моим мозгам, вытаптывая память. Во мне тоже когда-то кончилась любовь. Я тоже представлял себя борцом за собственное выживание стремясь фантазией своей построить маленькое неприступное царство в котором всё и вся зависит от меня, из которого к чёртовой матери, в пустоту, в никуда насильно выдворяются все в ком нет врождённой любви, понимания и уважения ко мне, в котором мне и роду моему во веки вечные гарантированы все дары земные и беззаботная жизнь. Я винил себя за те мысли, но мысли те вновь вновь являлись наваждением, шептали что альтернативы нет, что бессмысленно любить людей и мир вокруг без видимых доказательств их любви ко мне.
Те в мыльницах думают то же самое, каждый из них просто строит своё маленькое царство, а все вместе мы соучастники какого-то нехорошего, недоброго процесса.
Мы все теряем что-то думая так, мы город свой теряем, себя теряем.
Я хочу быть другим, самим собой. Пусть строят, пусть едут, пусть думают что хотят, в конце концов кесарю кесарево, только мой город останется со мной, моя любовь к нему настоящему останется со мной.
Да и что я знаю об этих людях. Наверняка меж ними достаточно тех кому достаток пришёл трудом кропотливым, умом проворным и нелукавым, не поправшим общечеловеческой морали, не унизившим и не оболванившим себе подобных, не разорившим народ свой на поколения вперёд. Не мне отделять зерна от плевел. Здесь всё смешалось: добро и зло, нечисть и праведность, трудолюбие и паразитизм. Я могу разобраться только в себе, не в них. Им теперь жить всем вместе единым миром в новых строениях нового города, детям их ходить вместе в детсады, школы, наследовать сотворённое ими добро и зло, преумножать семя их дабы продлилась жизнь.
А сейчас старые кварталы печально вздыхают лёгкими зелёных садов, обречённо смотрят в пустые глазницы строящихся домов-исполинов. Жильцы их словно обитатели покорённой страны с такой же фатальностью во взгляде взирают на клыки новых строений и ностальгически прислушиваются к трелям доносящейся из зелени ещё не закатанной в асфальт. Им не жить здесь, не дышать гарью машин, число которых множится так же стремительно как убывает количество деревьев в центре города, не дрейфовать сквозь множащиеся развалы мусора до которого никому нет дела, не выгуливать своих детишек на стиснутых новостройками асфальтовых площадках или чудом сохранившимся лоскутах травы усеянных битым стеклом. Это не их карма.
В одном из районов с частным сектором и роскошными садами запланированным под снос и застройку новыми многоэтажками мне запомнилась такая картина: старушка вышла из своего садика на высоком берегу Оки, прошла несколько шагов по краю круто спускающегося к реке берега, любуясь видом через реку, услышала птицу щебечущую где-то в кустах внизу по склону, остановилась, замерла и слушала эту птицу минут двадцать так вот стоя, подняв глаза к солнцу и улыбаясь. Чувствую: она всю жизнь здесь прожила, в ней любовь к этому месту, к этой жизни безграничная. Через несколько лет здесь не будет ни старушки с её садиком, ни кустов, ни птицы. Будет брусчатая набережная с панорамным видом через реку, будут крепостной стеной вдоль берега многоэтажки стоять. А вот те люди что в них жить будут наследуют ли старушкину любовь? Коль нет так мне не её - их жалко.
Да. Немного перевирая слова классика: Куда несёшься ты птица-стройка. Кто остановит тебя.
Может когда-то век с лишним назад, во времена того ж Гоголя таким же кощунством кому-то казалось повсеместное строительство кварталов купеческих домов на зелёных просторах с деревенскими избами. Им тогда и в голову не могло прийти что здесь через столетия будет выстроено некое подобие петербуржских дворов-колодцев в которых солнечный свет иссякнет до полумрака пока опустится до нижних этажей и эхо падающего дождя вымучит душу до революции всепроникающим бесконечным грохотом.
Истинно рост цены на землю в каком-то определённом месте закономерно доводит строительство до полного абсурда. Из окна съёмной квартиры в Нью-Йорке где я живу сейчас достаточно вытянуть руку чтоб дотянуться до стены соседнего дома.
Здесь стоимость жилья так высока что дома строят сплошняком не оставляя никаких пространств меж ними и конечно ж чем выше, тем лучше. Я с ностальгией вспоминаю находясь в Нью-Йорке просторные дворы моего провинциального Нижнего Новгорода с древней деревянной застройкой центральной его части.
Каково ж мне возвратившись гостем в свой город видеть его выросшим болваном нового времени на половину лишившимся памяти своей.
Он словно неродное дитя с наследством от пропавших без вести родителей вверенное судом в попечение родственников у которых любовь к деньгам и материальной выгоде - единственная форма проявляемой ими во внешний мир любви. Они растят его как могут, без любви, пользуя богатства его по своей большой нужде торопливо чтоб успеть до его совершеннолетия усластить все свои прихоти на веки вечные.
Впрочем кроме "приёмных родителей" у города моего есть добрые люди часто не обременённые ни большой властью, ни большими деньгами.
Вот я шагаю по аллее старого парка на окраине города в районе где я родился и провёл большую часть моей жизни. Когда-то впервые открыв для себя радость самостоятельного передвижения на двух ногах я бежал по этой аллее в зелёную бесконечность смыкающуюся вверху деревьями-великанами и захлёбывался от моего нового открытия. Солнце просачивающееся сквозь густую листву разливалось невидимым эфиром вдохновляя светится уже своим внутренним светом всё вокруг - и асфальтовую дорожку, и скамейки стоящие вдоль неё, и огромных людей сидящих на этих скамейках, и ослепительно белое мороженое в чьих-то руках. Я помню этот свет который струился ото всего что окружало меня.
Сейчас передо мной примерно в том же возрасте что я помню себя бежит моя дочка в ту же зелёную бесконечность. Она так рада - наверно ей тоже дано видеть этот свет как и маленькому мне живущему внутри большого меня.
Я вижу трёх подростков убирающих мусор и прошлогодние сухие листья вдоль аллеи. Их трудом парк превращается в чистый и ухоженный парк моего детства. Наверно они из какого-то летнего трудового лагеря или местного училища в попечение которого вверен парк. Их явно кто-то послал убираться здесь: старший из трёх выполняет роль надсмотрщика над остальными двумя исполняя чью-то взрослую волю. Те двое что орудуют граблями работают не с охотой но с каким-то юношеским любопытством, как бы с интересом что из всего этого получится, как будет выглядеть парк если его немножечко приубрать, подмести, освободить дорогу тому внутреннему свету вещей который я имел счастье видеть в детстве. Если это любопытство "а что если мир немножечко изменить к лучшему" останется с ними у моего города есть будующее. В школе, когда нас вот так же вот посылали на работы по уборке газонов, тротуаров района, посадке цветов в школьном дворе, покраске школьных заборов, все фразы о должной любви к родной земле, родному городу казались слащавенькой учительской пилюлей призванной смирить тягость принуждения к общественному труду. Мы работали уж никак не из убеждения и не из любви к родной земле, просто из ощущения неуёмной живости в теле, из радости общения друг с другом и из того же любопытства "а что будет если я сделаю так". В общем-то предмет этого любопытства мог с лёгкостью изменится на "а что если я стащу школьный журнал и исправлю в нём свои и чужие оценки", или "а что если я принесу живую ящерицу на урок русского языка и положу её в учительскую сумку", или "а что если я стащу какие-нибудь гремучие реактивы на уроке химии и взорву из в людном месте". Часто именно так этот предмет любопытства и изменялся, но всё же во многих из нас победила любовь которая приходит с годами, любовь ко всему что окружало нас, c чем мы были связаны самыми разнообразными связями: от крови из разбитого носа, до дружелюбного взгляда бездомной собаки которую весь дом знал по имени.
То же любопытство, зародыш будующей любви ( надеюсь что не будующей беды ) вижу я в глазах этих парнишек. Поди скажи я им о любви к парку о каком-то свете - они б меня скорей всего не поняли. Потом поймут, когда вернутся в этот парк лет этак через 20-30 и пройдут по аллее мимо этих скамеек.
Там же в районе моего детства кто-то сажает цветы узорами и фигурами. Клумбы стелятся восточными коврами втоль автотрассы по которой несутся сотни маршруток с любующимися красотою пассажирами среди которых еду и я. У всех на виду из клумб поднимаются причудливые шары и фонтаны из цветов. И всё это на общественной земле, не за семи заборами втайне от чужих глаз, не ради утехи одного лишь семейства да гостей, а для всех, всех, всех - радуйтесь, смотрите как жить хорошо, есть здесь кто-то кто и вас любит всем сердцем и цветы эти вам дарит - любуйтесь.
А вот другой парк неподалёку от вышеупомянутого только размером поменьше. В этом парке в детстве моём шикарная ёлка была, с горками вокруг, крутящимися бочками, качелями, двигаемыми скрытыми электрическими приводами персонажами русских сказок. А сейчас "растёт" памятью об этой ёлке рубленый из дерева бутон розы в человеческий рост. Так сразу радостно и тепло внутри становится - живёт таки древняя, изразцовая, расписная, рукодельная, художественная Россия - в этом цветке живёт, в мастере его, во мне за семи морями живёт. И город этот жить будет. И может горе-строители опомнятся когда-то, и чиновники дающие за взятки своё добро на любое зло тоже созреют до понимания что не всё счастье в деньгах. Не мне менять их, не мне тратить жизнь на борьбу и доказывание простых истин, всему свой черёд. И до них любовь дойдёт когда-то.
До свидания, родной город. Возвращаюсь до поры на американскую землю в Нью-Йорк. И напоследок занимательный случай вам сразу по приезду, так для иллюстрации всеобщей связи происходящего на Земле. Гуляем с женой уже здесь в Нью-Йорке по Бродвею и останавливаемся напротив свежепостроенного стеклянного здания Commerce Bank. Там за стеклом картина во всю стену с видом старого Бродвея начала 20-го века: вдоль дороги садики с фонтанами, низкие двухэтажные здания с изящной лепниной по фасаду, кареты, джентельмены в длиннополых сюртуках, дамы в шляпах с огромными полями. Стоим с женой любуемся, пытаемся угадать по немногим зданиям на картине которые ещё сохранились где ж именно всё-это было когда-то, что за парки были на месте этих вросших друг в друга боками малоотличимых друг от друга многоэтажек. Рядом с нами останавливаются две старушки в годах явно заинтересовавшись той же картиной за стеклом. "Вот такой настоящий Бродвей, - говорит одна старушка другой, -Вот дух его, вот его былая красота. Посмотри вокруг что они с ним сделали". Другая показывая на нас женой саркастически замечает: "Посмотри на них. Разве им есть до этого какое-то дело, их же интересует только насколько поднялась стоимость вложенных ими в здешние квартиры денег. Понаехали тут из своих Нью-Джерси, провинциалы чёртовы."
Вот тебе на. Ну что им сказать. Добрый вечер бабушки. Абсолютно с вами согласен. Только с тенями сражаться ни нашему ни вашему духу ничего не прибавит. Жизнь течёт по планете беспорядочным потоком распадов и новообразований чуждым устоявшимся понятиям морали, красоты, разумности.
И только где-то в сторонке в своём тридевятом измерении стоит любовь, смотрит на всё и ждет... Всех.